вторник, 17 ноября 2009 г.

отрывок из книги "Выбор" В.Суворов. О высоком искусстве и квадрате Малевича)))

Открыла глаза. Внизу – шелестит ночной Париж. Смотрит Настя в стену, фиолетовым заоконным светом разукрашенную. Что предпринять? Поворачивается на другой бок и снова засыпает. Ей не снится сегодня большая белая пушистая собака. Ей снятся волки. Волки гонятся за ней по лесу. У главного волка – человеческая голова. Это сам товарищ волк Сталин. И тут же приемная Сталина. И волки больше не гонятся. Она сидит и ждет вызова. Сталинский секретарь товарищ Поскребышев собрал сталинские рисунки… Вот если бы у Насти были сталинские рисунки… Волки и чертики… Она бы продала на аукционе… Сталин в живописи, прямо скажем, – не Пикассо, но денег бы дали за сталинские рисунки… А если бы у нее была картина Пикассо…
Вау! Отскочил сон, как предохранительный рычаг гранаты РГД-33 под действием боевой пружины. Настю аж подбросило на старинной скрипучей кровати: есть решение! Чем, собственно, она хуже Пикассо?
...
Лестницей-скрипучкой вниз, вниз, вниз. Из-под самой крыши черепичной – в подвал каменный. Рассвет только чуть изукрасил небо парижское зеленым восходом, потому господа офицеры спать еще не ложились.
– Я знаю, что надо предпринять!
– Доложите, сударыня.
– Сеньору Хуану Червеза мы продадим произведение искусства. Продадим публично. Продадим на аукционе. На виду всего Парижа.
– А неплохо придумано.
– Понимаете? Мы продали – он купил. Никакого криминала. После того мы предъявляем чек в банке: отдайте наши денежки!
– Он должен присутствовать на аукционе?
– В том-то и дело: не должен. Богатые люди скупают шедевры через подставных лиц.
– А цена?
– Мы посадим в зал наших людей, они вздуют цену до той именно суммы, которую нам следует с сеньора содрать.
– Все хорошо. Задержка за самой мелочью: где мы возьмем тот шедевр, который можно продать за миллионы франков?
На это Настя улыбнулась таким счастьем, словно в глазах ее северное сияние полыхнуло:
– За шедевром дело не станет. Шедевр я сотворю.
...
Мерзко в Париже на рассвете. Ночью прошел дождь. Сейчас нет дождя. Холод улицы высушил. Противно. Противно не только потому, что холодно, а потому в основном, что денег нет. Без денег в Париже одно расстройство. На что взгляд ни брось, все злит. И французам тоже не сладко. Без денег. Дворники тротуары метут. Матерятся. По-французски. Громыхают железяки, окна лавок овощных и булочных раскрываются, словно пьяные глаза, не по желанию, но по горькой нужде. Мусорщики деловитые, как муравьишки, по улицам снуют, вчерашнюю грязь великого города к своим тележкам тащат.
Мусорщиков опередить! Спать, господа офицеры, ночью надо было. А сейчас, дорогие мои, – вкалывать! Ну-ка, волками серыми по улицам парижским проскачите да все, что нужно, добудьте. А нужно вот что: рама золоченая, холст, краски и кисти. Да побыстрее, аукцион в девять открывается, надо еще туда добраться, надо с устроителями договориться, чтобы шедевр на продажу выставили уже сегодня. А кроме всего, шедевр еще и написать надо.
...
Есаул Лейб-гвардии казачьего полка Клим Лаврентьев раму приволок. Если по парижским улицам поутру пробежать, то обязательно у мусорных баков найдешь все, что душа желает, все, что требуется. Что хорошо – рама большая. Роскошная. Поломана, правда, немного. Но ведь это ничего? Лучше уж такая, чем никакой? Правильно? Конечно, правильно. Она ведь слегка поломана. Только в двух местах. И углы отбиты. Все четыре. Рама-то – не резьба по благородному дереву, а подделка алебастровая. Много лет ее за настоящую принимали. Пока углы не отбились. Теперь по углам труха белая из-под стертой почерневшей позолоты. Еще и тысячи поколений мух раму золоченую густо-густо точечками изгадили.
Вздохнула Настя. Легонько вздохнула, чтобы есаула Лаврентьева вздохом не обидеть. Каждый знает: рама – самое главное в живописи. Это как обложка для книги: если книга блестит и переливается, если картинка завлекательная на обложке, всяк ее купит. А серенькую с красненьким книжечку, невзрачную… Кому ж такая нужна? Насте уже виделась сияющая рама… Ладно. Пусть так будет.
...
Где холст? Вот холст. Ротмистр Лейб-гвардии конно-гренадерского полка Синельников Володя на Монмартре у художника спер. Много их там, художников, у Сакре-Кер. Поутру холсты разворачивают, зевают, с похмелья матерятся, прямо как дворники парижские. Но надо должное отдать, они даже и матерятся как-то изысканно и вежливо: не хочется ли вам, месье, пойти к такой-то и такой-то матери. Без особой злобы поутру ругаются. Позевывая. А нельзя, господа художники, допускать зевков затяжных, ибо бравый ротмистр мигом холст умыкнет.
А краски где? А кисти?
Красок удалось добыть много. Только с цветовой гаммой проблема. Два только цвета. Черный и красный. Черной краски – половина банки десятилитровой. Полез французский дядька чумазый на лестницу трубу водосточную красить. Вниз обернулся, а краски уже нет. Была. Только что была… А красную краску достали прямо за углом. Там пожарная команда обитает. Там, за углом, все время пожарные машины подкрашивают, сияние подновляют. Именно там случайный прохожий подхватил ведерко, да и пошел спокойно, не шарахнувшись, воровато не оглянувшись. А в ведре и кисть оказалась. Для создания шедевра разве ведра целого не хватит? Хватит. Настина каморочка разом запахла радостным запахом капитального ремонта. Что еще, кроме таланта и вдохновения, для создания шедевра требуется? Еще требуется время.
– Тридцать секунд есть?
– Тридцать есть. А больше нет. Машина ждет, мотор работает, бензин тратит, а у нас на новую заправку денег нет.
– А у меня уже готово. Выносите.
– Осторожно. Краска не высохла, не размажьте.
...
Это совсем не так просто – шедевр на аукцион выставить. Длинный дядька с молотком рот себе ладонью зажал, и сквозь ладонь смех прорвался неприличным туалетным звуком: прр-у-у-у.
– Иди ты, красавица, с таким шедевром знаешь куда?
– Да это же русский суперавангард.
А в ответ ей – те же неприличные звуки зажимаемого ладонями смеха. Только во множественном числе. В подсобном помещении, где шедевры перед выносом в зал держат, сбегаются к русскому чуду служители и охрана. Каждый смехом давится. Каждый друзей скликает.
– Месье длинный, а почему бы смеха ради не выставить? Пусть парижская толпа тоже повеселится. Вам же реклама. Почему бы под занавес публику шуткой не повеселить? И журналистов.
– Нет, мадемуазель, иди-ка ты со своими шутками. У нас серьезное место. У нас самые богатые люди мира полотна Рафаэля покупают.
И тогда решилась Настя.
В каждом деле, в каждом начинании резерв быть должен. На войне – резерв снарядов. На корабле кругосветном – резерв воды питьевой. У банкира – резерв денег где-то припрятан должен быть. Мало ли что?
Заложила Настя все ордена. А княжеского Георгия припасла.
Резерв. Сгодился.
– Ладно, – говорит длинному. – Если не продашь мою картину по хорошей цене, заберешь себе.
И крестик золотой подает. Знал длинный распорядитель цену офицерскому Георгию. Прикинул на руке. Тяжел. Хорошее золотишко. Главное, чтобы белая эмаль на лучах креста не повреждена была. А она блестит, сверкает, вроде сегодня утром сей крест из мастерской Фаберже вышел. Посрединке в кружочке красном должен быть Георгий, змия разящий. Только нет Георгия. Вместо него – черный орелик двоеголовый. На золотом поле. Это Георгий не для христиан, а для иноверцев, так сказать, Георгий без Георгия. Георгий с ореликом. Знает длинный цену офицерскому Георгию. Знает цену Георгию для иноверцев. Редкая штука. В десять раз дороже обыкновенного. Подбросил на ладони. Поймал. И исчез Георгий в его ладони, как в ладони фокусника. Усмехнулся длинный:
– Ладно, потешим публику. Выставим твою мазню.
...
Набит зал. Элегантные мужчины. Женщины в шляпах. Шелка. Меха. Забавные лисьи мордочки с янтарными глазами на роскошных плечах сиятельных дам.
– Карета миниатюрная, золото, сапфиры, рубины и бриллианты. Фаберже. 1909 год. Подарок наследнику престола царевичу Алексею…
– Сто тысяч!
– Сто десять!
– Сто двадцать!
Пьянит аромат дорогих духов. Сквозь пышную толпу ужами ползучими скользят дельцы-проходимцы. Перемигиваются.
– Табакерка золотая. Общий вес бриллиантов – три и шесть карата. Фаберже. 1906. Принадлежала великому князю…
– Семьдесят тысяч!
– Восемьдесят!
Стюард бесшумно плывет по проходу. Перчатки белые, шелковые. В серебряном ведерочке бутыль драгоценная. Счастливому покупателю – от дирекции с наилучшими пожеланиями.
– Шишкин. «Дубовая роща».
На балконе – зеваки. На балконе – бывшие. Бывшие аристократы русские. Бывшие помещики. Бывшие предводители дворянства. Месяц назад продал один Шишкина за тысячу франков. Сегодня кто-то перепродает того же Шишкина за сто восемьдесят тысяч.
– Орден Андрея Первозванного. Последняя четверть восемнадцатого века. Работа неизвестного мастера. Предположительно, Осипов. Общий вес бриллиантов…
У дверей – молчаливая охрана. У хранилища сокровищ – тоже.
– Репин! Маковский! Серов!
– Сорок пять тысяч, раз… Сорок пять тысяч, два…
Стучит молоток. Служитель в белых перчатках с поклоном представляет картину элегантному господину: Айвазовский. Элегантный рассматривает два мгновения в монокль. Кивает. Служитель с поклоном отходит. Еще кивок. Пожилая дама желает в последний раз оценить картину.
– Пожалуйста, мадам.
Взлетают цены, стучит молоток.
– Русский суперавангард. Картина Анастасии Стрелецкой «Вторая мировая война»…
.....
Синим шелком занавешенную картину выносят из хранилища и устанавливают на возвышении. Разговоры гаснут. Тишина. Два служителя, как бы не сговариваясь, по какому-то им одним известному знаку разом сдернули шелк. И зал замер.
Такого Париж не видел.
По серому холсту – две красные полосы. Одна над другой. А поперек, перечеркивая их, две черные.
Ошалел зал, обезумел. Такого не было.
И вдруг взорвало почтеннейшую публику. Вдруг затопали, засвистели. Вдруг заржали, заголосили, завизжали. Ах, до чего же французский народ умен и находчив! Под самый занавес хозяева аукциона решили шуткой гостей повеселить. Шутка удалась. Почтеннейшая публика сползает с кресел. Смех заразителен. Смеховая индукция иногда поражает сразу всех. Это и случилось. Люди валятся под мягкие плюшевые кресла, слезы смеха душат, смех – до икоты, до нервного вздрагивания. Смех может быть убийственным. Смех может довести до смерти. Это опасно! Можно захлебнуться смехом, как водой Ниагарского водопада. И в этой ситуации служители в белых перчатках должны бы разносить воду со льдом, которая одна только и может успокоить смеющихся. Но не могут служители спасать почтеннейшую публику от смеха – они сами по полу катаются. И возопил элегантный:
– За такую картину я не дам франка, а десять су – самая ей цена!
– Помилуйте, – вырываясь из давящего смеха, возразил длинный с молотком, – десять су надо отдать за раму да тридцать за холст, если за картину вы платите десять су, то получается целых полфранка.
И снова волна смеха навалилась, народ поприжала, всех голоса лишив.
– Итак, цена предложена. Медам, медемуазель, месье! Полфранка, раз… полфранка, два.
– Даю франк! Повешу эту картину в своем сортире!
В ответ – смех до икоты.
– Два франка! Буду спрашивать своих гостей, что в этой картине не так. Я просто повешу ее вверх ногами, и пусть кто-нибудь догадается!
– Три франка!
– Четыре.
– Пять франков!
Смех стихает. Насмеялись. Одна и та же шутка, повторенная десять раз, не смешит.
– Семь!
– Восемь.
Когда из заднего ряда хохмы ради прокричали десять франков, было уже совсем не смешно. Это звучало уже неприлично.
Потому больше не смеялись.
Но цена названа, и длинный с молотком должен довести представление до конца – таковы правила аукциона:
– Итак, медам, медемуазель, месье, предложена цена в десять франков. Цена неслыханная на нашем аукционе. Но что ж. Десять франков, раз…
И тут в правом дальнем углу поднялась рука.
...
Не понял длинный с молотком:
– Вы что-то желаете сказать?
– Я ничего не желаю сказать. Я просто желаю купить эту картину.
– Вы желаете заплатить больше десяти франков за эту мазню?
– Я желаю заплатить больше десяти франков за этот шедевр.
– Хорошо. Пожалуйста. Одиннадцать франков!
Тут же поднялась рука в другом углу.
– Двенадцать.
Но и первая рука не опускалась.
– Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.
Оба господина рук не опускали. И тогда длинный с молотком объявил:
– Двадцать франков!
Столь высокая цена не смутила обоих.
– Двадцать пять, тридцать пять, сорок.
В зале зашептались.
...
– Пятьдесят! Шестьдесят франков!
Кто-то в тишине закашлялся нервно.
– Восемьдесят пять! Девяносто!
Когда длинный объявил сто, зал замер. Но торг продолжается:
– Сто десять франков! Сто двадцать! Сто тридцать!
Стенографисты в таких случаях зафиксировали бы движение в зале.
– Двести! Двести двадцать! Двести сорок!
Есть такая ситуация: все вокруг прямо из ничего делают счастье и деньги, а тебе, дураку, непонятно, как это делается. И тогда к сердцу волнение подступает. Взволновало зал. Господин в правом углу – явно русский. По морде видно. И в левом углу – тоже русский. Цена уже проскочила пятьсот франков, а они друг другу не уступают.
– Семьсот пятьдесят! Восемьсот!
Но ведь русские понимают в искусстве. Не так ли?
– Тысяча франков! Тысяча сто!
...
У господина справа обтрепанные манжеты. У господина слева грязный, засаленный галстук. Все ясно: какие-то богатые люди выставляют подставных, чтобы своим присутствием не привлекать излишнего внимания к шедевру, который купить хочется, чтобы цену не вздувать.
Три тысячи! Три тысячи триста!
...
Борьба продолжается:
– Пять! Пять пятьсот!
Эксперт с лупой выскочил на возвышение, просмотрел мазки и кому-то утвердительно кивает в зал: сомнений нет, это действительно ее кисть. Вне сомнений – это работа той самой Стрелецкой.
– Десять тысяч! Одиннадцать! Двенадцать!
Шепот в зале.
– Вы раньше слышали об этой, как ее… Стрелецкой?
– Ну как же! А разве вы ничего о ней не знаете?
– Двадцать тысяч франков!
Руки в двух концах не опускаются, и тогда длинный с молотком краткости ради пропускает цифры целыми рядами:
– Пятьдесят! Шестьдесят! Семьдесят!
...
Дошел до большой и очень круглой цифры, дал себе передых и снова, захлебываясь:
– Сто тысяч! Сто десять! Сто двадцать!
Растет напряжение. Как не расти? Каждый в зале соображает: может, подключиться к борьбе, пока не поздно, да шедевр и перехватить. То тут, то там руки поднимаются, демонстрируя желание заплатить больше. Но борьба по-прежнему идет в основном между двумя оборванными русскими упрямцами. А они, может быть, просто так нарядились. Сейчас кто-то из них ухватит удачу за крылья, кто-то сейчас шедевр приобретет. Сейчас борьба прекратится. Один уступить должен, выше-то цену поднимать некуда. Это все-таки не Гойя. И не Пикассо.
...
– Пятьсот тысяч!
При этих словах, ломая тишину каблуками, вошел в зал полицейский наряд. Шедевры аукциона охраняются устроителями, однако власти славного города Парижа, как-то прознав о происходящем, дополнительные меры безопасности приняли.
А цены растут.
– Девятьсот девяносто тысяч.
Двое полицейских с каменными мордами встали по обеим сторонам продаваемого сокровища. Остальные – в углу у запасного выхода, в готовности отбить попытку злоумышленников, кем бы они ни были, похитить шедевр.
Длинный с молотком поперхнулся. Неуверенно произнес:
– Миллион франков. – Нерешительно осмотрел углы потрясенного зала и повторил, как бы прося прощения: – Миллион.
...
Оглянулся длинный еще раз и пошел набирать цену все выше и выше.
А по славному граду Парижу уже летит-трепыхает сенсация. И уже наряды конной полиции отбивают журналистские своры от мраморного входа.
– Миллион сто тысяч. Миллион двести.
До первого миллиона долго взбирались. До второго быстро – счет через сто тысяч пошел: миллион семьсот, миллион восемьсот, миллион девятьсот, два.
– Два двести. Два четыреста.
Десять процентов от цены – владельцам аукциона. С трех миллионов – триста тысяч.
– Три миллиона пятьсот! Четыре!
Вопль из зала: «Воды! Скорее воды! Даме плохо!»
...
Даму потащили на носилках весьма скоро. Колени вверх. Мордочка чернобурой лисы – вниз. Есть причина такой скорости: санитарам не терпится вышвырнуть даму из зала, скорее вернуться и досмотреть финал.
– Одиннадцать миллионов франков. Двенадцать. Тринадцать.
Тишина в зале такая, что если бы длинный шептал, то все равно во всех углах было бы слышно. Но он кричит. Он кричит как ишак, возбужденный возможностью акта любви. Он кричит, и его слова отскакивают от стен рикошетом:
– Семнадцать! Восемнадцать!
Шустрый делец ногти грызет, словно семечки: видел же, как эту картину подвезли, надо было прямо у входа миллион франков предложить, да и увезти картину еще до аукциона.
– Двадцать один! Двадцать два! Двадцать три!
Самые пронырливые из журналистов давно в зале. Через все кордоны пробились. Настю снимают и шедевр двадцатого века – картину «Вторая мировая война».
– Двадцать четыре миллиона франков!
Вот тут-то в левом дальнем углу рука господина в сальном галстуке опустилась. На двадцать четыре согласны оба. Но господин в левом углу выше этого не пойдет. А господин в правом углу? Его рука победно поднята.
– Двадцать пять миллионов франков!
В правом углу рука поднята. В левом нет.
– Двадцать пять миллионов франков, раз…
Все головы – на господина в левом углу. Он спокоен. Он невозмутим. Он слегка улыбается, выражая непонимание тому вниманию, которого он удостоен. Его руки скрещены на груди.
– Двадцать пять миллионов франков, два!
Господин разводит руками, показывая публике, что выше головы не прыгнешь. Цена немножко кусается…
– Двадцать пять миллионов франков… три!
...
Бабахнул молоток в сверкающую тарелочку: б-б-о-м-м-м!
Ах, что же тут началось. Тишину разорвало в клочья, в мелкие, глазу незаметные клочки, разорвало, словно манекен гранатой РГД-33. Взревели разом дамы и господа, как верблюды, требующие любви. Люстры хрустальные зазвенели от крика, визга и писка, от аплодисментов и топота.
Журналисты на Настю приступом:
– Мадемуазель Стрелецкая!..
– Мадемуазель Стрелецкая, как всемирно признанный гений и лидер русского суперавангарда, что могли бы вы сказать по поводу…
Полицейские наряды (их к концу торгов в зале было уже пять) проявили профессионализм. Интенсивным мордобоем приступ отбили. Личная безопасность выдающегося мастера-новатора мадемуазель Стрелецкой гарантирована и обеспечена: отбивая напор, полицейские сумели вывести ее в соседнюю комнату. Туда же эвакуирована картина – одно из величайших достижений культуры двадцатого века. Туда без увечий и телесных повреждений был вынесен на руках неизвестный господин, купивший картину. После этого, перегруппировав силы, пять полицейских нарядов внезапным напористым рывком вышибли публику из зала, а уж на улице конная полиция размашистой рысью, палками резиновыми, рассекая воздух и чьи-то скальпы, довершила разгром, разогнав нахлынувшие толпы.
...
В соседнем пустом зале ошалевшая дирекция аукциона дает прием в честь выдающегося мастера мадемуазель Стрелецкой и неизвестного господина, купившего шедевр. Вернее, в честь представителя того господина. Звон бокалов. Тихий рокот пришибленных людей. Суетятся срочно вызванные из соседнего ресторана официанты. Все – бестолковым экспромтом.
Директор поднимает бокал шампанского и, не находя слов для такого случая, попросту выпивает. Вместе с ним пьет длинный с молотком. За свою жизнь он такой сделки не имел. Дирекция получит десятину, а он лично – процент от этой десятины. Десятина – два с половиной миллиона. Из них длинному персонально – двадцать пять тысяч франков. За день работы. За то, что цифры выкрикивал. Так это же не все: он сегодня не только шедевр Стрелецкой продал, сегодня были и Шишкин, и Фаберже, и Айвазовский. То, понятно, мелочи. Но и они на дорогах Европы не валяются. Прикинул длинный, сколько ему сегодня достанется, сам себе не верит.
В зале, кроме великой художницы и ободранного господина, – только свои. И все равно народу набивается. У победы всегда много родственников. Шампанское – ящиками, ящиками, ящиками.
Между выпиванием и поздравлениями – формальности. Господин с обтрепанными рукавами отдает директору чек на двадцать пять миллионов франков. Подпись: Червеза.
Легкое замешательство: а разве сеньор Червеза знал заранее, что именно такой будет цена?
На неожиданный вопрос после короткого размышления найден ответ: нет, конечно, сеньор Червеза не мог знать, какая будет цена. Двадцать пять миллионов франков – это максимум, выше этого сеньор Червеза не стал бы подниматься. А если бы цена оказалась ниже, он бы просто прислал другой чек.
Вот как? Убедительно.
Чек принимают представители «Лионского кредита», связываются с «Барклаем». «Барклай» подтверждает наличие такой суммы на личном счету сеньора Червезы. Между двумя банками – обмен бумагами. Сумма перечисляется со счета сеньора Червезы на счет владельцев аукциона. Теперь из этой суммы дирекция оставит себе десятину. Из этой же суммы будет заплачен налог государству. Остальное – создательнице шедевра. Счетовод вычисляет проценты и выписывает чек на 17 225 741 франк и 55 сантимов.
...
Настя принимает чек, улыбается, а длинному на ушко:
– Верни офицерского Георгия.
– Почему?
– Я тебе его дала как залог: если мою картину не продадут по хорошей цене, заберешь себе. Но ее продали по хорошей цене. По очень хорошей цене. Верни.
– Не знаю никакого Георгия. Не брал…
Пока он говорит, Настя Жар-птица спокойно смотрит себе под ноги. Но вот он на мгновение замолк, и тогда она поднимает свои синие глаза. Не моргая смотрит внимательно в его переносицу, как бы стараясь рассмотреть какое-то несуществующее пятнышко. А его от этого взгляда повело вправо. Ясно, надо просто отвести взгляд… Не получилось. Его длинные ноги превратились в ходули на расшатанных шарнирах. Подламываются. Он это сознает, но помочь себе не может. Тем краешком сознания, который еще не замутило, он почему-то представляет деревянный молоток аукциона в ее правой руке. Он старается сообразить, куда она его тем молотком тяпнет: в лоб? в зубы? а может?.. Он прикрывает одной рукой зубы, другой – мужское естество. Перед собою он не видит ничего, кроме синих глаз, а в них – безбрежный, бездонный океан зла и ненависти.
Потом он валится через стол, слышит, но не понимает крик директора:
«Опять эта свинья длинная перепилась! Завтра выгоню!»
...
Первый класс. Купе как маленькая квартира. Два широких окна. Настя тут одна. В соседнем купе – охрана. И с другой стороны – купе. Там тоже охрана. В открытое окно – горячий ветер с юга.
Ей смешно. И чтобы не смеяться, она читает парижские газеты. Она читает статьи про себя. Удивительные вещи пишут в газетах: «Как могла великая Франция не увидеть такого гиганта живописи? Незаметная мадемуазель жила среди нас, но мы не обратили внимания на этот вулканический талант. И это позор Франции. Она уехала из нашей страны. Мы не знаем куда. Мы не знаем, вернется ли. У нас не хватило ума и мужества удержать ее. И это двойной позор. Великое произведение Стрелецкой куплено неизвестно кем и находится неизвестно где. Возможно, шедевр уже за пределами нашей страны. Министерство культуры, правительство в целом не сделали решительно ничего, чтобы удержать величайшее произведение в нашей стране. И это тройной позор Франции».
«Второй мировой войны быть не может. Миру хватило одной мировой войны. Кому нужна еще одна война? Но вот появился художник небывалого таланта и темперамента – мадемуазель Стрелецкая – и своей магической кистью изобразила то, чего не может быть: Вторую мировую войну!»
«Главная загадка ее таланта – выбор красок. Красное и черное! Самый драматический аккорд цвета из всех возможных. И все же: почему только черный и только красный? Но это не все. У красного цвета, как и у любого другого, могут быть тысячи оттенков – от нежного цвета весенней зари до цвета зимнего заката, т.е. почти бордового. Из тысячи оттенков она выбрала именно те, которые соответствуют ее великому замыслу. Выбор красного и черного цветов понятен и предельно логичен. Любой на ее месте выбрал бы именно эти цвета. Но как ей удалось выбрать именно эти оттенки? Вот главный вопрос современности!»
«И все же главное в живописи – рама! Это смешно, но только на первый взгляд. Вдумаемся: фальшивое золото, загаженное миллионами мух, алебастровая труха на отбитых углах в сочетании со смелыми, вдохновенными мазками мастера! Какая символика: прогнивший старый фальшивый мир и героический ему вызов, шокирующий всех, кто не понимает величия гения!»
«Мы можем только догадываться, сколько лет эта чародейка кисти носила в себе гениальный замысел, обдумывая варианты и нюансы. Но не удивимся, если узнаем, что к этому подвигу созидания она готовилась всю свою яркую жизнь».

Комментариев нет:

Отправка комментария